A month ago I was writing about a dying person.

His health, or rather, ‘unhealth’ peeled away his character, till there was nothing left of this once blooming person, as the wind tears the flag he has dissolved between our visits to him. This ‘unhealth’ shaved his muscles, the tissue, layer by layer in front of everybody’s eyes. Remorselessly and helplessly he completely disappeared.

 It was hard to watch his relationship with death, because there is no guarantee that the same death won’t knock at my own door. None of us have this guarantee. We all felt on us a death’s shadow.

That death, colored our faces like a light from the stain glass window.

He is gone. Finally. All the moral torments are over. Stinking breath of the  lady in black retreats, leaving a long bitter aftertaste. I don’t cry. Almost. As has been said: “Everything great in me I owe to death”. Because only limitation of a lifetime strives us to be bigger and greater than we are.

Месяц назад я писала об умирающем человеке.

Я писала о ком-то, кого я знаю. О ком-то, кого я видела почти каждый день. Его здоровье, а вернее сказать, нездоровье изъело его до тончайшей просвечиваемой кожаной маски, оставляя прорехи в его теле так же, как ветер рвет развивающийся флаг. Беспощадно и у всех на виду, предательски растрепалась его мышечная масса, заставляя его обмякшее тело свисать словно забытый пиджак, на стуле.

На эти посиделки со смертью было тяжело смотреть, оставаться безучастным можно было лишь в случае, если иметь гарантию, что чужая смерть не постучится в собственные двери. Ни у кого этой гарантии не было, и тень смерти калейдоскопным разноцветием окрасила лицо каждого.

И вот его не стало. И моральные мучения, наконец-то, закончились, удушье от смердящего дыхания дамы в черном отступило, оставив надолго горькое послевкусие. А мне (почти!) не страшно, потому, как сказал классик: “Всем великим во мне я обязан смерти.”